стража хотела убить меня?
– Это не ваши воины, а федаи, переодетые в платье мамелюков и подосланные аль-Джебалом, – сказали д'Арси.
Саладин побледнел, он, не боявшийся ничего на свете, всю жизнь боялся ассасинов и их повелителя, который трижды старался убить его.
– Снимите с них кольчуги, – продолжал Годвин, – и я думаю, вы, султан, увидите, что я говорю правду; если же нет – допросите оставшихся в живых.
Воины Саладина повиновались, и на груди одного убитого федая нашли выжженное клеймо в виде кроваво-красного кинжала. Саладин отозвал братьев в сторону.
– Как вы узнали об этом? – подозрительно спросил он, всматриваясь в их лица.
– Масуда… из свиты госпожи Розамунды… предупредила нас, что вы, властитель, и мы будем убиты сегодня убийцами.
– Почему же вы не сказали об этом мне?
– Потому, султан, – ответил Вульф, – что мы не знали, правильно ли известие, не хотели принести ложных опасений и остаться одураченными, а также думая, что сумеем выдержать нападение восьми крыс Сипана, наряженных воинами Саладина.
– Вы хорошо поступили, хотя задумали безумное дело, – сказал султан. Он подал руку сперва одному, потом другому рыцарю и прибавил: – Рыцари, Саладин обязан вам жизнью.
Если когда-нибудь случится, что ваша жизнь будет зависеть от Саладина, он вспомнит о сегодняшнем вечере.
На следующее утро оставшихся в живых федаев допросили, и они сознались во всем; потом их казнили. Многих из горожан арестовали и убили по подозрению в сообществе с федаями, и на время страх перед ассасинами замер.
С этого дня Саладин стал очень дружески относиться к братьям, предлагал им подарки, всевозможные почести, но они отказывались от всех милостей, говоря, что им нужно только одно: что именно – он знает. И, слыша этот ответ, он делался мрачен. Раз утром султан послал за д'Арси, и они застали Саладина только с его любимым эмиром – принцем Гассаном и со священником – имамом.
– Выслушайте меня, – отрывисто сказал Годвину Саладин. – Я знаю, что вы любите мою племянницу, принцессу Баальбека. Хорошо. Подчинитесь Корану, и я отдам вам ее в жены; тогда, может быть, она тоже примет истинную веру, а я приобрету прекрасного воина и дам раю прекрасную душу. Имам научит вас истиной вере.
Но Годвин только посмотрел на него широко открытыми, изумленными глазами и ответил:
– Султан, я благодарю вас, но не могу изменить веры.
– Так я и думал, – со вздохом сказал Саладин. – Мне очень жаль, что суеверие до такой степени ослепляет храброго и хорошего человека! Ну, сэр Вульф, теперь ваша очередь. Что вы скажете на мое предложение? Хотите ли вы получить руку принцессы и ее владения, а в придачу и мою любовь?
Вульф задумался. Он невольно вспомнил зимний вечер, когда они с братом и Розамундой стояли на берегах Эссекса и шутливо говорили о перемене религии. Наконец он ответил с привычным громким смехом:
– Я хотел бы того, другого и третьего, султан, но на моих условиях, а не на ваших, потому что в противном случае благословение Его не освятило бы моего брака. Да и Розамунда, пожалуй, не согласилась бы выйти замуж за вашего единоверца, имеющего право взять других жен.
Саладин оперся головой на руку и посмотрел на д'Арси с разочарованием в глазах, однако без злобы.
– Рыцарь Лоэель был также поклонником креста, – сказал он, – но вы совсем не похожи на него. Он охотно принял нашу веру.
– Чтобы работать для вас, – с горечью сказал Годвин.
– Не знаю, – ответил султан, – хотя он, кажется, действительно считался христианином между франками, а здесь был последователем Пророка! Ну, он умер, и несмотря на все, да будет мир его душе! Теперь мне нужно сказать вам еще одно слово: франк принц Рене Шатильонский – да будет проклято его имя – снова нарушил мир между мной и королем Иерусалима, перебив моих купцов и украв мои товары. Я не потерплю такого позора и скоро распущу