посмотрел на него, и странное вдохновение вдруг заблестело в его синих глазах.
– Нет, я думаю, ты не будешь таким, – сказал он. – Может быть, ты совершишь не меньшие подвиги и даже более великие, но, конечно, в последний раз ты ляжешь, завернутый не в кольчугу, а в монашескую рясу, если только женщина не помешает тебе пойти по этой кратчайшей дороге к небесам. Скажите же мне, о чем вы думаете оба? Я спрашивал себя об этом, и мне любопытно узнать, насколько я был далек от истины? Говорите первая вы, Розамунда. Ну, конечно, не всю правду – мысли девушки принадлежат только одной ей, – откройте лишь сливки их, то есть те думы, которые можно, так сказать, снять.
Розамунда вздохнула.
– Я, я думала о Востоке, где вечно светит солнце, небо голубое, как камни на моем поясе, а умы людей полны странной ученостью.
– И где женщины – рабыни мужчин, – прервал ее Вульф. – Однако естественно, что вы думали о Востоке, ведь в ваших жилах течет отчасти восточная кровь, и кровь очень благородная, если рассказывают правду. Скажите, принцесса… – И он немного насмешливо преклонил перед ней колено, хотя насмешка не могла скрыть его серьезного почтения. – Скажите, принцесса, моя кузина, внучка Эюба и племянница могучего монарха Салахеддина, не желаете ли вы покинуть нашу бедную страну и осмотреть ваши владения в Египте и Сирии?
Она выслушала его, и ее глаза загорелись пламенем, статная фигура выпрямилась, грудь начала высоко подниматься, а тонкие ноздри расширились, точно вдыхая сладкий, знакомый аромат. Действительно, в эту минуту Розамунда казалась настоящей королевой.
На вопрос Вульфа она ответила вопросом:
– А как, Вульф, встретят там меня, нормандку д'Арси и христианку?..
– Первое они простят вам, потому что ваша нормандская кровь совсем уж не так дурна; что же касается до второго… Ну, ведь веру можно и переменить.
Теперь заговорил Годвин, заговорил в первый раз.
– Вульф, Вульф, – сурово произнес он, – следи за тем, что болтает твой язык, потому что некоторых вещей нельзя говорить даже в виде глупой шутки. Видишь ли, я люблю нашу двоюродную сестру больше, чем кого бы то ни было на земле…
– По крайней мере, в этом мы сходимся, – перебил его Вульф.
– Больше, чем кого бы то ни было на земле, – продолжал Годвин, – но клянусь святой кровью и святым Петром, близ церкви которого мы стоим, я убил бы ее собственной рукой, раньше чем ее губы коснулись бы книги лжепророка.
– Вы понимаете, Розамунда, – насмешливо сказал Вульф, – что вам нужно быть осторожной; Годвин всегда держит данное слово, а такая смерть была бы жалким концом для существа высокого рождения, одаренного большой красотой и умом.
– О, перестаньте насмехаться, Вульф, – заметила молодая девушка, касаясь его туники, под которой скрывалась кольчуга. – Перестаньте смеяться и попросите святого Чеда, строителя этой церкви, чтобы ни мне, ни вашему любимому брату, который действительно хорошо поступил бы, убив меня в подобном случае, не представилось бы такого ужасного выбора.
– Ну, если бы это случилось, – ответил Вульф, и его красивое лицо вспыхнуло. – Я думаю, мы знали бы, как поступать. Впрочем, разве уж так трудно сделать выбор между смертью и долгом?
– Не знаю, – ответила она, – часто жертва кажется легкой, пока смотришь на нее издали… А потом ведь иногда теряешь именно то, что дороже жизни…
– Что именно? Вы говорите о землях, богатстве или… любви?
– Скажите, – спросила Розамунда, меняя тон, – что там за лодка, которая идет в устье реки? Несколько времени тому назад она не двигалась; весла были подняты, казалось, пловцы наблюдали за нами.
– Рыбаки, – беспечно ответил Вульф. – Я видел их сети.
– Да, но под сетями что-то ярко блестело, точно мечи.
– Рыбы, – сказал Вульф, – у нас в Эссексе мир. – И, хотя Розамунда не казалась убежденной, он продолжал: – Ну а о чем думал Годвин?
–